Неточные совпадения
Но в глубине своей души, чем старше он становился и чем
ближе узнавал своего брата, тем чаще и чаще ему приходило в голову, что эта способность деятельности для общего блага, которой он чувствовал себя совершенно лишенным, может быть и не есть качество, а, напротив, недостаток чего-то — не недостаток добрых, честных, благородных желаний и вкусов, но недостаток силы жизни, того, что называют
сердцем, того стремления, которое заставляет
человека из всех бесчисленных представляющихся путей жизни выбрать один и желать этого одного.
В полку не только любили Вронского, но его уважали и гордились им, гордились тем, что этот
человек, огромно-богатый, с прекрасным образованием и способностями, с открытою дорогой ко всякого рода успеху и честолюбия и тщеславия, пренебрегал этим всем и из всех жизненных интересов
ближе всего принимал к
сердцу интересы полка и товарищества.
Старый бахаревский дом показался Привалову могилой или, вернее, домом, из которого только что вынесли дорогого покойника. О Надежде Васильевне не было сказано ни одного слова, точно она совсем не существовала на свете. Привалов в первый раз почувствовал с болью в
сердце, что он чужой в этом старом доме, который он так любил. Проходя по низеньким уютным комнатам, он с каким-то суеверным чувством надеялся встретить здесь Надежду Васильевну, как это бывает после смерти
близкого человека.
Сердце мое сжалось так сильно, как будто я потерял дорогого и
близкого человека…
Сердце у меня сжималось, в груди все стояло ощущение заливающей теплоты, в душе болело сознание разлуки, такое сильное, точно я опять расстался с живым и
близким мне
человеком.
До нее как будто спал я, спрятанный в темноте, но явилась она, разбудила, вывела на свет, связала всё вокруг меня в непрерывную нить, сплела всё в разноцветное кружево и сразу стала на всю жизнь другом, самым
близким сердцу моему, самым понятным и дорогим
человеком, — это ее бескорыстная любовь к миру обогатила меня, насытив крепкой силой для трудной жизни.
Странная наружность, угрюмо сдвинутые брови, стук костылей и клубы табачного дыма, которыми он постоянно окружал себя, не выпуская изо рта трубки, — все это пугало посторонних, и только
близкие к инвалиду
люди знали, что в изрубленном теле бьется горячее и доброе
сердце, а в большой квадратной голове, покрытой щетиной густых волос, работает неугомонная мысль.
Может быть, как прозорливая женщина, она предугадала то, что должно было случиться в
близком будущем; может быть, огорчившись из-за разлетевшейся дымом мечты (в которую и сама, по правде, не верила), она, как
человек, не могла отказать себе в удовольствии преувеличением беды подлить еще более яду в
сердце брата, впрочем, искренно и сострадательно ею любимого.
Она и мне никогда об этом не говорит. Тут какая-то семейная тайна. При всей мнимой моей близости со вдовою, я не считал себя вправе спрашивать и допрашивать. Между тем на меня делает странное впечатление эта холодная скрытость с
близким ей
человеком. Воображение худо как-то при этом рисует ее
сердце.
— Я знаю вас всех, господа, за хороших,
близких друзей, — он быстро и искоса поглядел на Симановского,и
людей отзывчивых. Я сердечно прошу вас прийти мне на помощь. Дело мною сделано впопыхах, — в этом я должен признаться, — но сделано по искреннему, чистому влечению
сердца.
И все мечтательно, с улыбками на лицах, долго говорили о французах, англичанах и шведах как о своих друзьях, о
близких сердцу людях, которых они уважают, живут их радостями, чувствуют горе.
«Не много вас, которые за правду…» Она шагала, опустив голову, и ей казалось, что это хоронят не Егора, а что-то другое, привычное,
близкое и нужное ей. Ей было тоскливо, неловко.
Сердце наполнялось шероховатым тревожным чувством несогласия с
людьми, провожавшими Егора.
Ближе — прислонившись ко мне плечом — и мы одно, из нее переливается в меня — и я знаю, так нужно. Знаю каждым нервом, каждым волосом, каждым до боли сладким ударом
сердца. И такая радость покориться этому «нужно». Вероятно, куску железа так же радостно покориться неизбежному, точному закону — и впиться в магнит. Камню, брошенному вверх, секунду поколебаться — и потом стремглав вниз, наземь. И
человеку, после агонии, наконец вздохнуть последний раз — и умереть.
«Никому это непонятно. Нет у меня
близкого человека», — подумал горестно Ромашов. На мгновение вспомнилась ему Шурочка, — такая сильная, такая гордая, красивая, — и что-то томное, сладкое и безнадежное заныло у него около
сердца.
Идти домой Ромашову не хотелось — там было жутко и скучно. В эти тяжелые минуты душевного бессилия, одиночества и вялого непонимания жизни ему нужно было видеть
близкого, участливого друга и в то же время тонкого, понимающего, нежного
сердцем человека.
Поэт, в справедливом сознании светозарности совершаемого им подвига мысли, имел полное право воскликнуть, что он глаголом жжет
сердца людей; но при данных условиях слова эти были только отвлеченной истиной,
близкой к самообольщению.
Чем
ближе подходило время отъезда, тем тошней становилось Калиновичу, и так как цену
людям, истинно нас любящим, мы по большей части узнаем в то время, когда их теряем, то, не говоря уже о голосе совести, который не умолкал ни перед какими доводами рассудка, привязанность к Настеньке как бы росла в нем с каждым часом более и более: никогда еще не казалась она ему так мила, и одна мысль покинуть ее, и покинуть, может быть, навсегда, заставляла его
сердце обливаться кровью.
Мы все, здесь стоящие, имели счастие знать его и быть свидетелями или слышать о его непоколебимой верности святому ордену, видели и испытали на себе, с какой отеческою заботливостью старался он утверждать других на сем пути, видели верность его в строгом отвержении всего излишнего, льстящего чувствам, видели покорность его неисповедимым судьбам божиим, преданность его в ношении самых чувствительных для
сердца нашего крестов, которые он испытал в потере
близких ему и нежно любимых
людей; мы слышали о терпении его в болезнях и страданиях последних двух лет.
Было ли в семействе у ней какое-нибудь подобное же несчастье, или кто-нибудь из особенно дорогих и
близких ее
сердцу людей пострадал по такому же преступлению, но только она как будто за особое счастье почитала сделать для нас всё, что только могла.
В самой последней степени унижения, среди самой грустной, подавляющей
сердце действительности, в компаньонках у одной старой, беззубой и брюзгливейшей барыни в мире, виноватая во всем, упрекаемая за каждый кусок хлеба, за каждую тряпку изношенную, обиженная первым желающим, не защищенная никем, измученная горемычным житьем своим и, про себя, утопающая в неге самых безумных и распаленных фантазий, — она вдруг получила известие о смерти одного своего дальнего родственника, у которого давно уже (о чем она, по легкомыслию своему, никогда не справлялась) перемерли все его
близкие родные,
человека странного, жившего затворником, где-то за тридевять земель, в захолустье, одиноко, угрюмо, неслышно и занимавшегося черепословием и ростовщичеством.
По мере приближения к цели
сердце его все сильней и сильней сдавливалось тем невыразимо тягостным волнением, какое приводится испытывать каждому в минуты, предшествующие свиданию после долгой разлуки. В поспешности
человека, который бежит на свидание самое радостное, заключается, кажется, столько же желания скорее освободиться от этого тягостного волнения, сколько нетерпения обнять
близких сердцу.
«Чужой
человек!» И растет он, ничьему
сердцу не
близкий, никем не обласканный; ни одно приветливое слово, ни один ласковый взгляд не осветят детских лет его…
После отца и матери они были для него самыми
близкими по
сердцу людьми.
Пятый акт «Грозы» составляет апофеозу этого характера, столь простого, глубокого и так
близкого к положению и к
сердцу каждого порядочного
человека в нашем обществе.
Словом, рассудок очень ясно говорил в князе, что для спокойствия всех
близких и дорогих ему
людей, для спокойствия собственного и, наконец, по чувству справедливости он должен был на любовь жены к другому взглянуть равнодушно; но в то же время, как и в истории с бароном Мингером, чувствовал, что у него при одной мысли об этом целое море злобы поднимается к
сердцу.
В нумерах некоей Либкнехт умер некоторый миллионер, при котором, в минуту смерти, не было ни родных, ни знакомых — словом, никого из тех
близких и дорогих
сердцу людей, присутствие которых облегчает
человеку переход в лучшую жизнь.
— Я чрезвычайно люблю всех москвичей, даже самую Москву — грязноватую, конечно, но в которой в то же время есть что-то родное,
близкое сердцу каждого русского
человека!
Боже мой, что значит богатство! Как оно разодрало глаза всем добрым
людям! Какою завистью закипели
сердца близких приятелей и даже родных!
Ее опять не любит
близкий человек, и какой
близкий, которого она сама страстно любила, привязанность к которому наполняла все ее
сердце.
Не знаю, как вы, а я испытывал с доктором, мучившим по моей просьбе
людей,
близких моему
сердцу, точь-в-точь то же самое.
Время от времени штабс-капитан из разных почтовых отделений посылал телеграммы в Иркутск, и все эти телеграммы выражали глубокую заботливость о каком-то раненом, тяжело больном
человеке, вероятно, очень
близком сердцу штабс-капитана.
Она села в третьем ряду, и когда Гуров взглянул на нее, то
сердце у него сжалось, и он понял ясно, что для него теперь на всем свете нет
ближе, дороже и важнее
человека; она, затерявшаяся в провинциальной толпе, эта маленькая женщина, ничем не замечательная, с вульгарною лорнеткой в руках, наполняла теперь всю его жизнь, была его горем, радостью, единственным счастьем, какого он теперь желал для себя; и под звуки плохого оркестра, дрянных обывательских скрипок, он думал о том, как она хороша.
Принужденная с ранних лет всматриваться во взаимные отношения
близких ей
людей, участвуя и
сердцем и головой в разъяснении смысла этих отношений и произнесении суда над ними, Елена рано приучила себя к самостоятельному размышлению, к сознательному взгляду на все окружающее.
Этот первый случай, «как дух уходил, и никто не видел, куда он идет», врезался у меня в памяти на всю мою жизнь, и тихая «смёрточка» тихой Васёнки тогда вдруг показалась мне страшным укором, вставшим против самых
близких и дорогих мне
людей, до которых
сердце мое не желало бы допустить никакой укоризны.
Прошептав бессвязную речь засохшими от жара губами, я снова юркнула в постель…
Сердце мое билось… Голова горела. У меня была тайна, тайна знакомства с Керимом, и я гордилась ею — моей первой серьезной тайной, неведомой самым
близким, дорогим
людям.
Увидав себя на дворе генеральши, Лариса в первый раз в жизни почувствовала тот сладостный трепет
сердца, который ощущается
человеком при встрече с
близкими людьми, после того как ему казалось, что он их теряет невозвратно.
Помните, что я со стесненным
сердцем принимаю даже помощь отца,
близкого мне и дорогого
человека…
— Не потому, — продолжал тот, как бы отвечая на эту мысль, — что я злорадствую его несчастью, храни меня Бог от возможности допустить себя до такого настроения даже относительно моего врага. Бог видит мое
сердце и знает, что я давным давно безусловно простил ему все то, что он сделал не лично мне, но
близким мне
людям — я говорю об Антоне и княжне Лиде.
Единственным
близким ее
сердцу человеком была ее мать, она не считала свою любимицу Лидочку — еще ребенка, но графиня откинула самую мысль поделиться своим горем с Дарьей Алексеевной, хотя знала, что она не даст ее в обиду даже графу Аракчееву.
Когда желанный гость отдохнул, утолил свой голод и жажду в кругу
близких его
сердцу людей, при звуках чоканья заздравных чар и братин, все сдвинулись вокруг него, и он рассказал им, насколько мог, о житье-бытье своем в чужой ливонской земле, упомянул об Эмме и умолял спасти ее от злых ухищрений Доннершварца и его сообщников.
Она стояла за панихидами и при отпевании и даже при ощущении в могилу, самом страшном моменте похорон, когда стук первого кома земли о крышку гроба отзывается в
сердце тем красноречием отчуждения мертвых от живых, тем страшным звуком вечной разлуки с покойным
близких людей, которые способны вызвать не только в последних, но и в окружающих искренние слезы.
— Я имею поручение к вашей маменьке от
человека мне
близкого, — продолжал Густав дрожащим голосом, — поручение весьма важное, от которого зависит участь нескольких
людей. (Лицо Луизы вспыхнуло от мысли, что он имеет письмо от дяди с напоминанием об утверждении их союза.) — Будьте моею судьбою! Скажите, объяснить ли теперь все, что я имею на
сердце?
— Где она?.. Спроси-ка лучше, где молния, когда она уж блеснула. Я видел только огненный взгляд ее черных, итальянских очей, и… боюсь… не было б грозы. Так скоро забыть страшную заповедь отца!.. Долго ль до беды?.. Одиночество… прекрасный молодой
человек, в таком
близком соседстве… девическое
сердце… Ох, ох, синьора Анастасия, боюсь за тебя! Нет, боялся бы, хотел я сказать, если бы не уверен был в моем молодом друге.
Это были томительно однообразные годы. Все в России, от мала до велика, с нервным напряжением прислушивались к известиям с театра войны, казалось, с непобедимым колоссом — Наполеоном. В каждой семье усиленно бились
сердца по находившимся на полях сражения кровопролитных браней
близким людям. Частные интересы, даже самая частная жизнь казались не существующими.
— Я был бы неблагодарным, если бы жаловался на свою судьбу, при условии, однако… чтобы все
близкие мне и любимые мною
люди были счастливы. Верьте мне, что пожелание этого счастья вам, графиня, ни на минуту не покидало моего
сердца…
— Поймете, барышня, все вам расскажу на чистоту, душу свою облегчу… Пусть и
близкие вам
люди слушают… В старом грехе буду каяться, ох, в старом… Не зазорно… Может, меня Господь Бог за это уже многим наказал, не глядите, что богат я, порой на
сердце, ох, как тяжело… От греха… По слабости человеческой грехом грех и забываешь… Цепь целая, вериги греховные, жизнь-то наша человеческая…
Для Фимы она стала такой же ненавистной, как и для остальной прислуги барыней, ненавистной еще более потому, что она постоянно находилась перед ее глазами, была единственным
близким ей
человеком, от которого у Салтыкова не было тайны, а между тем, ревность к жене Глеба Алексеевича, вспыхнувшая в
сердце молодой девушки, отвращение к ней, как к убийце, и боязнь за жизнь любимого
человека, которого, не стесняясь ее, Дарья Николаевна грозилась в скором времени уложить в гроб, наполняли
сердце Фимки такой страшной злобой против когда-то любимой барыни, что от размера этой злобы содрогнулась бы сама Салтычиха.
Говорили, и, может быть, не без основания, что красавец граф нашел дорогу к
сердцу этого
близкого к государю
человека через
сердце хорошенькой Генриетты, но граф умел так держать себя относительно госпожи Шевалье, что не давал повода не только убедиться в этом, но даже возбудить малейшее подозрение в ревнивом графе Иване Павловиче.
Во время одного из таких восклицаний больной, сжимавших мучительною жалостью
сердце Якова Потаповича, в его голове блеснула мысль во что бы то ни стало успокоить княжну, разузнав о судьбе князя Воротынского через единственного знакомого ему
близкого ко двору
человека — его бывшего учителя, Елисея Бомелия.
Он возненавидел графа Аракчеева и Настасью (он мысленно иначе не называл ее), а с ними и всех
людей. У него не было ни одного
человека,
близкого его
сердцу.